– Вот так Митяй! – расхохотался Саша, когда дверь за гостем закрылась и колокольчик коротко звякнул на прощание. – Вот так свой в доску! – Но, увидав строгое лицо отца, подошел к нему и ласково заглянул в глаза: – Тебе, обидно, что Митяй стал таким, да?

Петр Иннокентьевич дымил трубкой и не сразу ответил.

– Митяй… Был парень-рубаха, стал… господин торшер, велюр… баккара-карамура или как там? И все. Очень-очень жаль, однако, все. – PI вдруг на самой высокой ноте: – А вот что сын у меня похвальбишка – стыд и срам! Ты-то сам кто – депутат? Ученый? Орденоносец? Чем хвалишься?

– Ва-а-ами, – как маленький, протянул Саша и умильно посмотрел на отца сверху вниз, потому что на полголовы был выше его.

В свою очередь, Петр Иннокентьевич взглянул сверху вниз на жену:

– Однако, мать, сынок у нас хоть и студент, а малость того… придурковат.

– Ладно, хватит об этом, – сказала Марья Владимировна и, поглядев на мужа и сына, хотя и снизу вверх, но привычным командирским взглядом, добавила: – А ты, Александр, все-таки безобразник и озорник.

Саша притворно вздохнул и покорно опустил голову. По тону матери он понял, что озорник – это куда лучше, чем вот такой Митяй, бывший «свой парень».